Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

alice miller

Алис Миллер "Ложь прощения"

За перевод огромная благодарность Н.!


Алис Миллер

Ложь прощения

Оригинал статьи: http://alice-miller.com/articles_en.php?lang=en&nid=48&grp=11
Ребенок, с которым плохо обращаются и которым пренебрегают,  остается совершенно одинок во тьме смятения и страха. Окруженный высокомерными и ненавидящими его людьми, лишенный права говорить о своих чувствах, обманутый в любви и доверии, презираемый, подвергающийся насмешкам над своей болью, такой ребенок слеп, потерян и находится полностью во власти безжалостных и бесчувственных взрослых.  Он дезориентирован и абсолютно беззащитен. Все существо такого ребенка вопиет о потребности выплеснуть наружу свой гнев, выговориться, позвать на помощь. Но это – именно то, чего он делать не должен. Все нормальные реакции – дарованные ребенку самой природой ради его выживания – остаются заблокированными. Если на помощь не придет <просвещенный> свидетель, то эти естественные реакции только усилятся и продлят страдания ребенка – вплоть до того, что он может умереть.

Collapse )
alice miller

"Вначале было воспитание", Глава " Последний акт бессловесной драмы - мир в ужасе " стр. 193-249

Сама первая страница отсутствует, будет добавлена в ближайшем будущем! Вначале было воспитание 094

Collapse )
alice miller

Массовые и серийные убийцы

http://www.alice-miller.com/articles_en.php?lang=en&nid=54&grp=11
1 мая 2005 г,, суббота
Массовые и серийные убийцы
Как в судебной психиатрии, так и в психоаналитических кругах мы постоянно слышим о том, что ужасные преступления, совершаемые массовыми убийцами вряд ли могут быть результатом насилия над ребенком, поскольку некоторые из этих убийц происходят из полных семей и в детстве не подвергались какому-либо значительному насилию в семье. Тем не менее, если мы возьмем на себя труд повнимательнее изучить методы воспитания, применяемые родителями, мы неизменно столкнемся с ужасами, которые настолько же отвратительны, как и преступления, совершаемые массовыми убийцами. В самом деле, поскольку дети в течение долгих лет подвергаются жестоким наказаниям, то, что мы обычно называем физическим наказанием, полностью заслуживает называться убийством, убийством души. Как показывает Джонатан Пинкус в своей книге «Основные инстинкты» (см. статью Томаса Грюнера «Безумие» на вебсайте http://www.alice-miller.com/articles_en.php?lang=en&nid=63&grp=13), от убийц очень трудно получить какие-либо сведения относительно жестокости их родителей, поскольку они сами вряд ли считают это чем-то ненормальным. Они относятся к этому как к образцу совершенно нормального воспитания. Как почти все люди, подвергшиеся в детстве жестокому отношению, эти убийцы обожают своих родителей и готовы до конца отстаивать их невиновность и защищать от любых обвинений. Обычно психиатры, занимающиеся такими преступниками, принимают подобные высказывания за правду (если они сами никогда не подвергали сомнениям правильность поведения своих родителей) и приходят к выводу, что по каким-то мистическим причинам серийный убийца, сидящий перед ним, должно быть, родился с деструктивными генами, побуждающими его совершать эти ужасные преступления.

Однажды я смотрела по телевидению передачу о росте преступности среди молодежи в нашем обществе. Репортер сделал все, что мог, чтобы понять мотивы юных преступников, он брал интервью у прокуроров, полицейских и тюремных надзирателей в попытке выяснить причины. Все они без исключения заявили, что не могут понять, почему совершаются убийства или жертвам наносятся тяжкие повреждения. Они также отметили, что это типично для сегодняшней молодежи. Единственной побуждающей к совершению преступлений причиной, на которую они могли сослаться, были алкогол и наркотики. Но никто не задался вопросом, что побуждает этих людей принимать наркотики. Никто из чиновников не проявил и малейшей осведомленности о том факте, что с самого детства эти молодые люди вскармливали мысль о мести, которая тикала внутри них, как бомба.

За 20 лет службы начальник тюрьмы, прекрасно знакомый со всеми проблемами людей, попадающих в такие заведения, ни разу не задумался о том, что толкает молодежь на преступления и кто сеет семена насилия в их душах. Его никогда не заставлял задуматься тот факт, что почти во всех криминальных отчетах говорится, что преступники впадают в неконтролируемую ярость, когда чувствуют себя обиженными, оскорбленными или униженными. Будучи детьми, они не могли ответить на унижение. Теперь они могут. Неизбежность последующего ареста и заключения в тюрьму - это часть его навязчивого желания наказать себя, потому что глубоко внутри он винит себя за то, что его не любили. Это то, что ему всегда говорили, сколько он себя помнит. Постоянно подвергаясь в детстве унижениям, он никогда не мог выразить свой гнев в словах, иначе ему грозило наказание. Вместо этого он немедленно прибегает к насилию, как это делали его родители. Его мозг усвоил этот урок в самом раннем возрасте, и реакция происходит немедленно, как только он чувствует посягательства на свое достоинство. Но обвинение тех, кто вбил этот урок ему в голову, является табу. В результате после отбытия срока более половины осужденных правонарушителей повторяют свои преступления и снова попадают за решетку.

В своей книге «Трансформация агрессии» психоаналитик Франк М. Лахманн посвятил целую главу серийным убийцам. В результате он сделал вывод, что эти люди совершенно лишены какой-либо эмпатии. Он проводит различия между «виной» (Фрейдовский Эдипов комплекс) и «трагическими» фигурами (Кохут), последние – те, кто провел детство в нереагирующем окружении. Психоаналитик может испытывать эмпатию к обоим типам, говорит Лахманн. Но для него серийные убийцы и, скажем, последователи Гитлера составляют категорию людей, которые ОБЯЗАТЕЛЬНО должны сопротивляться нашим попыткам его понять. Эти преступники представляют из себя зло в чистейшем виде.

Но как же атаки террористов, или случаи геноцида в Руанде, в бывшей Югославии и во многих других местах по всему миру? Можем ли мы представить себе людей, которые взрывают себя в небе, если они чувствовали себя в детстве любимыми, защищенными и уважаемыми? Я отказываюсь принимать идею, что люди, способные на такие ужасные поступки, должны рассматриваться как воплощение зла, тем самым освобождая нас от необходимости найти причины этой навязчивой деструктивности в биографиях таких людей. Эти причины лежат на поверхности, и мы можем легко понять их, если только откроем глаза на тот факт, что, какими бы ужасающими не были преступления этих людей, они не менее чудовищны, чем те мучения, которым подвергались преступники в детстве. И тогда загадка неожиданно будет разгадана. Мы поймем, что нет ни одного массового или серийного убийцы, который бы в детстве не подвергался всем видам унижений и психическому убийству. Но для того, чтобы увидеть это, нам нужна способность к чувству негодования, которое обычно остается в стороне, когда мы думаем или говорим о детстве. (И еще раз, позвольте мне обратить внимание, что моим интересом здесь не является оправдание преступников или взрослых садистов, а только вскрытие того факта, каким страданиям они подвергались, будучи детьми).
Книга Лахманна – это показатель того, что не только психиатры, но и психоаналитики в основном воздерживаются от такого взгляда на детские страдания. Общество платит очень высокую цену за свое невежество. Если бы мы могли помочь жертвам возмутиться тому, что делали с ними родители, этого могло бы в конечном счете быть достаточным для того, чтобы освободить их от навязчивых побуждений неосознанно отыгрывать их страшное прошлое снова и снова.


Жестокое обращение с детьми как семейная традиция
Однажды определив динамику навязчивого повторения, мы будем находить ее во всех семьях, где жестоко обращаются с детьми. Зачастую какой-либо определенный способ издевательства над детьми можно проследить в истории данной семьи. Можно выявить в течение нескольких поколений одинаковые способы унижений, отвержения, злоупотребления властью и садизма. Чтобы подавить возникающий при виде такого обращения с детьми ужас, мы продолжаем выдумывать все новые теории. Некоторые психологи даже полагают, что страдания их клиентов происходят не из детства, а из ситуаций и проблем далеких предков, которые пациенты пытаются разрешить своими болезнями.

Такие теории имеют смягчающий эффект. Они дают нам возможность не погружаться в тот ад, который прошли клиенты в детстве и удерживают нас от негодования. Но так же, как и ложные доводы генетического обоснования жестокости, это на самом деле ничто иное, как попытка убежать от ужасающей правды реальности. Абсурдно объяснять геноцид или возросшую жестокость, например, в наши дни в Ираке, последствием влияния деструктивных генов. Почему вдруг родилось так много людей с деструктивными генами именно в эпоху правления Гитлера или Милошевича? Тем не менее, многие интеллектуалы всецело и без каких-либо сомнений верят в такие объяснения. Они поддерживают идею о врожденном зле, чтобы уберечь себя от боли осознания, что какое бы оправдание не находилось для маскировки насилия, причина тому, почему многочисленные родители так жестоки со своими детьми – неосознаваемая ими ненависть. Но это – единственная правда. Приняв решение признать эту правду, мы выиграем очень много. Это позволит нам оставить средневековую веру в дьявола (преступные гены). Мы увидим порочный круг насилия таким, какой он есть, и поймем, что можем что-то сделать для того, чтоб разорвать его.

Родители-садисты не падают с неба. С ними в детстве обращались точно так же садистически, в этом нет никаких сомнений. Утверждать обратное - значит пытаться избежать того простого факта, что в самые важные для формирования личности годы дети, с которыми жестоко обращаются, переживают не одну смерть, как жертвы убийцы, но бесконечно число психических смертей и мучений от рук людей, от которых они зависят и которые для них незаменимы.

Недавно немецкие службы новостей рассказали о смерти семилетней девочки по имени Джессика, которую мать заморила до смерти голодом; девочка весила всего 18 фунтов (около 8 кг) на момент смерти. Пресса была шокирована, состоялась траурная церемония для Джессики с цветами и свечами, прекрасными словами, как и принято в таких случаях. Повсюду в мире мертвых и нерожденных детей любят и оплакивают. Но страданиям живых детей всегда придается очень мало значения. Ни на похоронной церемонии, ни в прессе никто не задал вопросов: как могла мать довести своего ребенка до истощения, как она могла спокойно смотреть на ее тающее маленькое тело, почему у нее не возникло никакого сострадания, почему она оставила ребенка одного в муках?

Нам трудно представить такую степень садизма, хотя прошло всего 60 лет со времен Аушвица, где миллионы людей были заморены голодом и должны были смотреть в лицо смерти. Но ни теперь, ни тогда никто не задавался вопросом, как люди становятся такими садистами. Как они были воспитаны, как они лишались способности восстать против несправедливости, понять жестокость своих родителей, защитить себя от нее? Вместо этого они научились принимать как должное садизм своих родителей во всех его формах. Это неизменно происходит, потому что дети любят своих родителей и предпочитают не смотреть в лицо правде. Правда слишком ужасна, чтобы эти дети смогли ее вынести, поэтому они закрывают на нее глаза. Но тело помнит все, и став взрослыми, эти дети неосознанно и автоматически точно так же жестоко обращаются со своими детьми, подчиненными, гражданами и всеми, кто зависит от них. Они не догадываются, что делают с другими людьми то же, что делали с ними их родители, когда они были абсолютно зависимы от них. Некоторые могут начать подозревать это и станут искать помощи терапевтов. Но что они находят?

Терапия: нейтралитет или неравнодушие
http://amtranslations.livejournal.com/1748.html#comments
alice miller

Развеивая миф о невиновности родителей

Alice Miller
BANISHED KNOWLEGE. Facing Childhood Injuries
Chapter Two
Murdering for the Innocence of The Parents (p. 21-27)

Алис Миллер
ЗАПРЕТНОЕ ЗНАНИЕ. Встретиться с детскими травмами.
Глава 2. Развеивая миф о невиновности родителей (стр. 21-27)


Чем больше я убеждаюсь в правильности того, что делаю, тем больше я могу учиться, узнавая реакции других людей. Некоторые такие реакции дают мне пищу для дальнейших размышлений и уточнений. Это также касается вопроса о невиновности родителей. Люди обычно спрашивают: «Но вы ведь в самом деле не имеете в виду, что родители виноваты, если они плохо относятся к ребенку? В конце концов, вы в своих книгах писали о том, что родители вынуждены неосознанно переносить травмы своего детства на детей и поэтому они жестоко обращаются со своими детьми, игнорируют их и подвергают сексуальному насилию».

Такие рассуждения привели меня к мысли, что теперь я должна сделать шаг, который у меня не хватало смелости сделать в моих первых книгах. Я буду исходить из очень простого, но фактически неоспоримого утверждения: каждый, кто разрушает человеческую жизнь, несет за это вину. Это утверждение соответствует нашему законодательству, согласно которому людей осуждают на годы лишения свободы; и никто не сможет оспорить мое утверждение, что это является универсальным этическим принципом нашего общества. Даже если я заменю слово «каждый» различными профессиональными терминами, фраза не изменит своего значения, за исключением разве того, что касается людей таких профессий, как военные генералы или политики, потому что они автоматически наделяютя властью посылать людей на смерть, не неся за это ответственности. Но в мирное время запрещено уничтожать человеческие жизни, это является преступлением, за которое предусмотрено наказание. С одним единственным исключением: родителям разрешено разрушать жизни своих детей безнаказанно. Поскольку это разрушение в большинстве случаев воспроизводится следующими поколениями, то вряд ли можно говорить о запрете: запретить это -значит вызвать скандал.

На протяжение очень долгого времени табу на обвинение родителей за то, что они делают со своими детьми, не позволяло мне ясно увидеть и сфомулировать вину, которую несут родители. Но в первую очередь я не могла подвергнуть сомнению действия моих собственных родителей, потому что всю жизнь боялась почувствовать себя в той же ситуации, как и в детстве: боялась ощущения зависимости от родителей, которые не имели ни малейшего понятия ни о потребностях собственных детей, ни о своей ответственности перед ними. Я находила бесчисленное количество извинений всему, что они делали со мной и тому, что они не смогли для меня сделать, таким образом я могла избегать вопросов: «Почему вы так поступали со мной? Почему ты, мама, не защищала меня, почему ты отворачивалась от меня, игнорировала то, что я говорила тебе? Почему то, что ты думала обо мне, более важно, чем правда, почему ты никогда не попросила у меня прощения, никогда не подтверждала мое собственное мнение? Почему ты обвиняла и наказывала меня за то, в чем ты явно была виновата сама?»

Все эти вопросы я никогда не смогла бы задать ей, будучи ребенком. И позже, став взрослой, я, конечно, уже знала ответы. Или думала, что знала. Я говорила себе: у моей матери было тяжелое детство, ей пришлось подавить себя и идеализировать своих родителей; она, как и все вокруг, верила в правильность такого воспитания. Она не знала о моих страданиях потому, возможно, что в результате собственной истории детства у нее отсутствует чувствительность к тому, что происходит в душе ребенка, и потому, что общество поддерживало ее мнение о том, что ребенка нужно растить как послушного робота, пускай и пожертвовав его душой в угоду этому. Можно ли обвинять женщину, которая ничего другого в своей жизни не видела? Сегодня я могу сказать, что мы не только можем, но и должны обвинять таких родителей, чтобы пролить свет на то, что происходило с детьми, час за часом, а также для того, чтобы помочь этим несчастным матерям узнать о том, что происходило с ними самими в их детстве. Из-за страха обвинить своих родителей мы устанавливаем статус-кво: невежество и отношение к детям как к вредоносным существам устойчиво сохраняется в нашем обществе. Необходимо разорвать этот опасный порочный круг. Именно невежественные родители становятся виновниками страданий своих детей, но не те, которые хотят учиться.

Ребенок, который не страдал, не был подвергнут насилию, может сказать или показать своей матери, если она злит его или делает ему больно. У меня не было в детстве такой возможности. При оказании мною малейшего сопротивления в ситуациях, когда мать жестоко обращалась ко мне приходилось бояться строжайшего наказания; и кроме того, что я должна была молчать, я еще и должна была подавить свои воспоминания и умертвить свои чувства. Обо всем этом моя мать так и не узнала; она могла спокойно продолжать применять свои методы, убеждаясь в их «эффективность» и считая их правильными и безвредными. Ей никогда не нужно было бояться моей ответной реакции. Она была уверена, что я должна простить ей любую несправедливость и никогда не тать на нее обиды. Я подчинялась, как это сделал бы любой ребенок на моем месте; у меня не было другого выбора. Мой отец избегал любых столкновений с моей матерью и не видел, что происходит на его глазах. Хотя он и не разделял материных диких методов воспитания - в тех редких случаях, когда он находился рядом, он даже проявлял ко мне некоторую теплоту и нежность – но он никогда не вступался за мои права; он никогда не подтверждал мои мысли о том, что происходит, и соглашался с жестокостью моей матери.

Я никогда не могла сказать отцу обо всем этом, когда была ребенком, потому что сознательно я не понимала этого. Я вряд ли бы могла заметить, что он не смог взять на себя ответственность как отец. Все что у меня было – это утешительная мысль, что его теплые руки могут защитить меня от любой опасности в жизни, что ничего не случится со мной, пока я иду на его стороне и его руки поддерживают меня.

Я цеплялась за эту мысль в течение десятилетий, чтобы избежать понимания, что ее единственная функция – это сохранение добрых воспоминаний о связи с другим человеком – с моим отцом, который умер рано – и не более того. Если бы у моего отца хватило смелости увидеть, что происходило со мной и защитить меня, вся моя жизнь пошла бы по-другому. Я бы осмелилась доверять своим мыслям, лучше защищать себя, и не позволять невежественным людям разрушать себя, таких же, как это делала моя мать. Я смогла бы понимать своих новорожденных детей с помощью своих инстинктов, вместо того чтобы позволять себя запугивать медсестрам, которые «знают лучше» - если бы ребенком у меня был шанс проживать свои чувства и выражать их вместо того, чтобы подавлять и, и отстаивать свои права.
Некоторые люди оспаривают эти утверждения, утверждая, что у каждого человека, каждого родителя есть свой индивидуальный характер и ребенок не может обвинять своих родителей за их отличительные черты и делать их ответственными за то, чего ребенок лишился. Но родительское поведение, которое я описываю., не имеет никакого отношения к индивидуальным чертам характера. Скорее, это обычное отношение к детям, единственным объяснением которому является подавление родителями своих собственных детских страданий, то отношение, которое можно полностью изменить. Каждый человек свободен избавиться от этих репрессий и принимать информацию: информацию о потребностях маленького ребенка, его эмоциональной жизни и опасности, кроющейся в в умертвлении чувств ребенка.

Из этого следует, что мы не можем избежать вопроса о вине, и я хотела бы поднять этот вопрос, а не продолжать избегать его прояснения. И хотя это прояснение надолго запоздало, этого невозможно было сделать раньше, потому что теперь есть некоторые молодые люди, детство которых было более позитивным и которым поэтому не нужно бояться подвергать сомнению действия своих родителей.

Пролистывая мои ранние книги, я натыкаюсь на мои постоянные попытки избежать обвинения родителей. Снова и снова я настаивала на том, что пациент имеет полное право чувствовать и выражать негодование, злость и ярость по отношению к родителям, но в то же время я всегда добавляла, что я не могу упрекнуть родителей пациента, поскольку это не меня они растили, не мной манипулировали и задерживали мое развитие. В конце концов, все это они делали только со своим ребенком. Теперь я по-другому вижу ситуацию. Моей целью все так же не является упрекать неизвестных мне родителей, но я больше не боюсь думать и выражать свои мысли о том, что родители виновны в преступлениях против своих детей, даже если они действовали под влиянием внутренних компульсий и в результате своего трагического прошлого.

Я не могу представить, что какой-нибудь преступник или убийца не отыгрывает своих внутренних компульсий. Тем не менее, они признаются виновными, когда они отнимают чью-то жизнь. Хотя закон признает «смягчающие обстоятельства», если можно доказать, что преступник не отвечает за свои действия, его мотивации я и его положение не меняют того факта, что еще одна человеческая жизнь была принесена в жертву этой ситуации. В противоположность судебной практике я верю, что каждое убийство совершенное не из самозащиты и направленное на ни в чем не повинную жертву – это выражение внутренней компульсии, навязчивой потебности отомстить за жестокость, пренебрежение и разрушение, перенесенные в детстве и сопутствующих всему этому чувств, которые остались подавленными.


alice miller

Предисловие к "Драме одаренного ребенка", издание 1995 года, часть 4.

Предисловие к "Драме одаренного ребенка", издание 1995 года, часть 3.

Наркоманы идут на риск стать преступниками и быть изолированными от общества, лишь бы не столкнуться лицом к лицу с правдой, которую знает их тело. Они снова и снова пытаются обмануть клетки своего организма, каждый раз увеличивая дозу наркотика. Поскольку ВСЕ общество, включая даже самых именитых профессионалов, игнорирует или отрицает факт существования страданий ребенка, то помогать наркозависимым будут такими средствами которые на самом деле не способны принести никакой пользы. Некоторые специалисты полагают, что свободный доступ к героину может повлиять на снижение преступности и что прием метадона, заменителя наркотиков, может снизить риск заразиться СПИДом, т.к. он исключает необходимость пользоваться шприцем. Даже если эти предположения окажутся правдой, то сама проблема зависимости (физическая необходимость отключаться от своих чувств) и настоящие причины потребности принимать наркотики совершенно не принимаются во внимание.


Любой вид зависимости - это способ убежать о т тяжелых воспоминаний своей жизни. И каждый зависимый может преодолеть зависимость, если он или она согласны выдержать правду своих воспоминаний. Та система здравоохранения, которую мы имеем, не помогает людям в этом. Пока человек предпочитает жить в постоянных страданиях вместо того чтобы встретиться лицом к лицу со своей историей, никто не сможет помочь ему. Но пока люди не знают, что у них есть другие возможности, то мы не можем узнать, что они могут сделать, если общество перестанет поощрять их слепоту. Не только сильное желание освободиться от зависимости может сделать человека свободным, как это пропагандируют Анонимные Алкоголики; это желание и решимость найти и разобраться с причинами этой зависимости, которые всегда спрятаны в детстве.

Общество предлагает нам множество различных заслуживающих уважение альтернатив тому, чтобы отпустить на свободу свои чувства или понять, какой вред нанесли нам наши запутавшиеся сами и сбивающие нас с верного пути родители, разрушая наши развивающимся и очень ранимые организмы. С помощью генетической теории или тонких манипуляций мы можем избежать этого простого и болезненного факта. Например, мы можем отказаться от мысли найти причины проблемы как от старомодного, механистического способа мышления и приукрасить наше отрицание «новой», «научной» парадигмой постмодернистского мира, базирующейся на «философии» программы 12 шагов. Или мы можем убегать от своих воспоминаний, объявив войну логике и начав увлекаться иррациональным. Мы можем отказаться от собственной индивидуальности (что значит отказаться от своих чувств и воспоминаний) и пытаться достичь Нирваны и слиться с «целым» в медитации. Мы можем написать тома произведений и тем самым сбить с толка миллионы людей. Мы можем путешествовать по миру. Используя данную нам власть для того, чтобы удержать верующих от практики контролирования рождаемости, и тогда еще больше нежеланных детей будет рождено, детей, которые затем будут брошены и станут жертвами насилия. Мы можем поднять целую нацию на борьбу с другой, мы можем развязывать войны и поднимать победные флаги. Почему же нет? Сбить с толку других легче, значительно легче, чем почувствовать, как ужасно сбит с толку беззащитный ребенок, которым мы когда-то были. Уход от прошлого – это наш способ жизни, и миллионы принимают благодарно его. Если б нам дали выбор, то кто из нас не захотел бы уйти от собственной истории? Но для некоторых людей такой способ больше не работает. Люди хотят понять, кто они и как они стали такими, какие они есть. Последствия отрицания реальности только начали изучаться. К счастью, тем не менее, те лаборатории, которые не получают грантов от правительства, можно найти в каждом из нас. Наша смелость открыть глаза на наши личные истории, неизбежно принесет нам то понимание, которое так нужно, и мы не будем больше слепы. Единожды увидев правду, мы больше не сможем заблудиться.

Со времени написания оригинальной «Драмы» я пришла к пониманию многих вещей, которые в то время я не понимал и которые, как я понимаю сейчас, были за гранью осознания. Я бы хотела подытожить здесь некоторые мои размышления, а также сделать обзор моих более поздних работ для тех, кто хочет узнать из них больше на эти темы:


1. Раньше я очень старалась понять для себя и объяснить другим мотивацию родителей, которые наносят вред своим детям. В результате у меня сложилось впечатление, что старание понять точку зрения родителей должно быть частью терапии. На самом деле все наоборот. Если мы стараемся понять чувства тех, кто ранит нас, мы теряем контакт со своими собственными чувствами, теми самыми, которые являются ключевыми для того, чтобы обнаружить наши раны и вылечить их. Чувствовать свою боль, а не боль наших родителей - это необходимое условие для успешности любой терапии. Без ясного понимания этого (того понимания, которого не хватало в оригинальной версии "Драмы"), мы не сможем помочь себе. А также не сможем и помочь нашим родителям. Но они могут помочь себе сами, если они хотят и готовы чувствовать и решать свои проблемы самостоятельно, а не за счет своих детей.

2. Мой опыт научил меня, что принятие идеи о необходимости прощения - и по прошествии 16 лет я все еще верю, что это правильно - заводит процесс терапии в тупик. Это блокирует раскрытие чувств и ощущений, которые невозможно пережить на ранних стадиях терапии, но которые, с развитием внутренней силы и устойчивости могут в конечном итоге проявиться. Некоторые воспоминания приходят спустя годы после начала терапии, когда мы наконец становимся достаточно сильными, чтобы их выдержать. Этому плодотворному появлению новых воспоминаний не должно препятствовать закрытие, которое происходит, когда мы должны прощать (см. Миллер, 1993).

3. Обычное проговаривание своих чувств не приносит никакой пользы и ни к чему не приводит, и многие люди проводят годы в традиционной терапии, занимаясь именно этим, не испытывая ни малейших изменений. Они даже не осознают тот факт, что это делает ситуацию еще более трагичной. Чтобы открыть доступ к нашей собственной правде, мы должны прожить и проговорить наши чувства в контексте внутреннего диалога. Для тех, кто на самом деле хочет исцелиться от последствий детских травм, все традиционные методы являются бесполезными, сбивающими с верно пути, и потенциально опасными, поскольку они усиливают интеллектуальную защиту против чувств и препятствуют появлению подавленных воспоминаний, даже если терапевт или аналитик побуждает пациента "говорить о травме", будь это жестокое отношение или сексуальное насилие.

В интеллектуальных видах терапий подозрения, допущения или предположения, сделанные терапевтом, не могут быть проверены на точность и подтверждены. Они могут быть верными или неверными, но даже если они правильные, это знание не будет полезным для исцеления пациента. наши собственные чувства и телесные ощущения, о которых мы узнаем в ходе терапии, могут дать нам верный ответ о том, что с нами происходило на самом деле. Только с помощью их ответов мы можем пробудить наши подавленные воспоминания и интегрировать знания, хотя достоверная информация, полученная от членов семьи, может дать нам дополнительное подтверждение их правильности. В некоторых видах терапий, которые вводят пациента в заблуждение, люди могут придти к ложным или неточным выводам, основанным на интеллектуальных процессах, но эти выводы не являются воспоминаниями. Понятие "фальшивая память"вводит нас в заблуждение и, по сути, противоречит само себе (см. Миллер 1990а).

4. "Новые" методы могут претендовать на работу с "чувствами", но по факту использовать традиционную мораль и идеологию, которая не дает нам видеть реальность. Все, что они могут предложить - это кратковременное облегчение симптомов. Если терапевтический процесс останавливает 12интеграцию всей правды, то мы становимся зависимыми от групп и от "Высших Сил".После чувства эйфории вначале, от возвращению к депрессии будет удерживать посвещение себя вербовке новообращенных, но эти новообращенные, в свою очередь, нуждаются в потенциальных последователях. Это, кстати, является самым подходящим объяснением, почему число последователей растет, независимо от несостоятельности идеи (См. Миллер 1993).

5. Огромной ошибкой является представление о том, что травму возможно вылечить с помощью символических образов. Это совершенно не относится к процессу оздоровления. Творчество дает возможность выразить боль от травмы в символическом виде, но не помогает вылечить травму. Если символическая месть за жестокое обращение в детстве была бы эффективна, то диктаторы могли бы в конце концов перестать унижать и мучить людей. Но пока они предпочитают обманывать себя в том, на кого в действительности направлен их гнев, и пока они продолжают подпитывают свою ненависть в символической форме вместо того, чтобы испытать и разрядить его в контексте своего собственного детства, их жажда мести останется неутолимой. (см. Миллер 1990а).

6. Жестокое обращение с детьми не является неизбежной судьбой человечества, как я думала, когда писала "Драму". Его можно предотвратить, восполняя тот урон, который был нанесен нам в детстве, посредством эффективной терапии. Родители, которые работают над травмами собственного детства, не будут жестоки со своими детьми.

7. Прекращение жестокости в отношении детей возможно с помощью большего публичного осознания этой проблемы. Можно было бы избежать ненужных детских страданий, если например, недавние открытия о связи между матерью и новорожденным (через контакт глаз и телесный контакт) были бы более широко распространены. Связь с матерью дает ребенку большее ощущение безопасности и защищенности на всю его оставшуюся жизнь, и происходит это, когда у матери начинается гормональный всплеск именно после родов и именно если в это время ребенок находится рядом с ней; и это является лучшей предпосылкой для укрепления и установления у нее чувства любви к ребенку. Женщина, которая имеет возможность установить связь со своим новорожденным ребенком с первых моментов, когда она становится матерью, меньше подвергается опасности проявлять к нему жестокость и сможет лучше защищать его и от своего прошлого, и от прошлого отца ребенка. Когда женщина испытывает чувство любви к ребенку, чувствует его любовь, его беспомощность и зависимость от нее, это может помочь ей дать выход своей подавленной боли. Если такого не происходит, разрушающая сила ее неосознанных травм будет продолжать управлять ею и заставлять травмировать ребенка.

8. Меня часто спрашивают, почему некоторые люди, перенесшие в детстве жестокое обращение, не становятся жестокими по отношению к своим детям. Ответы на эти вопросы я дала в своих книгах "Запретное знание" и "Разбивая стену молчания", где я постаралась объяснить важнейшую роль "помогающего свидетеля" в детстве и "знающего свидетеля" для взрослых людей. Тем не менее, я не знаю никого, кто подвергшись жесткому обращению в детстве, не вел потом себя деструктивным образом (по крайней мере, самодеструктивным), став взрослым, пока он продолжал отрицать насилие, которому был подвержен.

9. Со мной часто спорят читатели и терапевты по поводу проблем, придуманными сторонниками так называемого Синдрома Ложной Памяти и активисты групп поддержки "несправедливо обвиненных" родителей, деятельность которых направлена на то, чтобы заставить замолчать своих взрослых детей. Я думаю, что попытки сделать это, предпринимаемые родителями, властями и юристами, мотивируются не только желанием доказать свою невиновность или защитить свои финансовые интересы, но также, более всего, более глубокой причиной: страхом перед своими подавленными чувствами. Рассказы переживших насилие, а затем открывших для себя правду после долгого периода отрицания и разобщенности с самим собой, воспринимаются как угроза, потому что такие люди встают в позицию обвинения и потому что они вызывают в других их собственные воспоминания. Такие люди бросают вызов репрессиям. Родители, юристы и адвокаты могут спросить себя, сознательно или неосознанно: "Если такие ужасные вещи случались с Энн или Мэри, и они не знали об этом в течение многих десятилетий, то как я могу быть уверен, что внутри меня не скрываются подобные переживания?". Только потому, что они не хотят задумываться, что подобные вещи могли произойти и с ними, и вместо встречи с правдой они предпочитают верить в "синдром фальшивых воспоминаний", они могут закрыть на все глаза и продолжать жить, как раньше.

10. Наконец, я хотела бы прояснить, что термин "внутренний ребенок", авторство которого часто приписывают мне, не был придуман мною, а взят из Трансактного Анализа. Я считаю, что этот термин способен ввести в заблуждение, и, следовательно, я использовала эту метафору только в определенном контексте. Если конкретнее, то говорила о "ребенке внутри меня", когда я рассказывала о значении занятий рисованием в моей жизни, в книге, были размещены некоторые мои рисунки (см. Миллер 1986 и 1995). Я приведу относящееся к данной теме высказывание здесь:

"Ребенок внутри меня … появился … в моей жизни довольно поздно, и она хотела рассказать мне свой секрет.
Она шла на сближение со мной очень медленно, и я не понимала того языка, на котором она разговаривала со мной, но она взяла меня за руку и повела в то место, которого я избегала всю мою жизнь, потому что очень боялась его. Но тем не менее я должна была пойти туда; я не могла повернуться к этому спиной, потому что это была моя территория мое сокровенное место. Это было то место, которое я пыталась забыть так много лет назад, и где я бросила того ребенка, которым я когда-то была. И она должна была остаться там, один на один со своим знанием, ожидая того момента, когда кто-нибудь наконец придет, чтобы выслушать ее и понять. Теперь я стояла перед открытой дверью, плохо подготовленная, наполненная страхом взрослого человека перед темнотой и опасностью прошлого, но я не могла заставить себя закрыть дверь и бросить этого ребенка одного до самой моей смерти. Наоборот, я приняла решение, которое основательно изменило мою жизнь: позволить ребенку вести меня и поверить этому почти аутистичному существу, которое выжило в условиях полной изоляции на многие десятилетия».

Мы все – пленники нашего детства, независимо от того, знаем ли мы об этом, или только подозреваем, отрицаем ли мы это или даже никогда не слышали о возможности такого. Те люди, которым удалось доказать, что это возможно, помогут другим осознать это.

Людей, которые пойдут этим путем, неминуемо будет ждать сопротивление, потому что все мы боимся своего прошлого, воспоминания о котором подавлены, и ощущения беспомощности. У нас были все основания бояться этого; если бы это было не так, нам не нужно было бы подавлять эти чувства. Но чем больше мы узнаем о нашем страхе и осмеливаемся видеть его причины, тем меньше он становится.

Я не сомневаюсь, что однажды, благодаря новым терапевтическим методам, все попытки избежать правды в угоду идеологии будут прекращены. Они станут ненужными тогда, когда правда будет доступна каждому из нас. Новые терапевтические методы работают, если они основаны на законах природы и не служат прибежищем моралистическим верованиям, которые игнорируют законы природы. Мужчины и женщины могут работать над своими переживаниями, если у них есть возможность прямо говорить о них. Даже те, кто получил психические увечья, могут восстановить в себе эту способность.

Если люди научатся использовать новые методы, то однажды они смогут понять, среди многих других вещей, что национализм – это способ легитимизировать их ненависть. Они поймут, что хотя их ненависть имеет совершенно реальные и ужасные причины, она ничего общего не имеет со странами, флагами, песнями и войнами. Они увидят, что основная ее причина – это жестокость, в которой они выросли. Они больше не будут испытывать потребность преследовать и разрушать другие нации в попытке восстановить уверенность в себе, которая была когда-то отнята у них. Они осознают свои настоящие потребности – то, в чем они по справедливости нуждаются – те потребности, испытывать которые – это наше право по рождению. Они больше не позволят успокаивать себя с помощью туманных обещаний вечной жизни и убеждать в том, что они не имеют законного права на свои собственные потребности. Напротив, они захотят изменит свою жизнь и использовать возможность создавать здесь и сейчас то, что они трагически потеряли в своем детстве: правдивость, ясность и уважение к себе и другим.

ALICE MILLER 1995


alice miller

Алис Миллер. О книге "Бунт тела". Перевод zolotko_rheina

Алис Миллер. О книге "Бунт тела". Перевод zolotko_rheina

 

Text




Огромное спасибо zolotko_rheina за перевод  на
http://web.mac.com/julia131270/Website/%D0%90%D0%BB%D0%B8%D1%81_%D0%9C%D0%B8%D0%BB%D0%BB%D0%B5%D1%80.html

Источник:

http://www.alice-miller.com/artikel_de.php

 

Алис Миллер.


О книгe "Бунт тела" (в английской версии "The Body Never Lies")



Почти все мои книги вызывали противоречивые реакции, но эта книга особенно интенсивно поляризовала эмоции, подтверждающие или отвергающие мои выкладки. У меня сложилось впечатление, что такая интенсивность косвенно выражает, насколько близка или далека идея книги самому читателю.


После выхода в свет "Бунта тела" в марте 2004 многие читатели писали мне о том, как они рады, что не должны более ни навязывать себе чувства, коих не испытывают, ни запрещать себе те чувства, которые они действительно испытывают. Но в некоторых откликах, особенно в прессе, часто встречается принципиальная ошибка, в которой возможно отчасти виновата и я, так как словам  "жестокое обращение" я придаю гораздо более широкий по сравнению с общепринятым смыслом.


Мы привыкли ассоциировать с этим понятием картину избитого, с явными ранами по всему телу, ребёнка. В этой же книге я называю жестоким обращением и описываю травмы душевной целостности ребёнка, которых поначалу не видно. Последствия этих травм регистрируются зачастую только спустя десятилетия и даже тогда редко устанавливается и не принимается всерьёз связь между последствиями детских травм и самими травмами. Как пострадавшие, так и общество (врачи, адвокаты, учителя и, к сожалению, терапевты) не хотят знать причин поздних расстройств и болезненного поведения, корни которых находятся в детстве.


Но как только я называю эти невидимые травмы "жестоким обращением", так сразу наталкиваюсь на сопротивление и негодование. Я прекрасно понимаю эти чувства, так как очень долго испытывала их сама. Если бы мне раньше сказали, что ребёнком я страдала от жестокого обращения, я бы резко запротестовала. И только теперь я знаю со всей определённостью - благодаря снам, моей живописи и не в последнюю очередь знакам, которые мне даёт мое тело - что ребёнком я многие годы страдала от душевных травм, но как взрослый человек очень долго не желала это признать (см. стр. 24). Как и многие другие я думала: "Я? Меня никогда не били. A парa шлепков не имеeт никакого значения. Моя мать очень старательно занималась моим воспитанием" (на стр. 79 читатель найдёт подобные высказывания).


Но нельзя выпускать из виду, что тяжёлые последствия ранних травм возникают как раз потому, что детские страдания не воспринимаются всерьёз, их значение вовсе отрицается,  а сами они считаются пустячными и незначительными. Каждый взрослый представит без труда, как он испугался бы до смерти и почувствовал себя униженным, если бы вдруг на него напал гневный великан, в восемь раз его выше. Тем не менее мы допускаем, что маленький ребёнок этого не ощущает, хотя мы можем легко заметить, насколько разумно и компетентно ребёнок реагирует на своё окружение. (сравн. Мартин Дорнес "Компетентный младенец", Eспер Юул "Компетентный ребёнок"). Родители считают, что шлепок не причинит никакой боли, а только будет ребёнку наукой, позже и дети разделяют это мнение. Некоторые дети даже учатся смеяться над этим, высмеивать их боль от испытанного унижения. Взрослыми они крепко держатся за эту насмешку, гордятся своим цинизмом, делают из этого  литературу, как видно на примерах Джеймса Джойса, Франка МакКурта и др. Если они подвержены таким симптомам, как паника, депрессия, что неизбежно при вытесненных настоящих чувствах,  то они без труда находят врачей, которые помогают медикаментами на какое-то время. Oни  поддерживают самоиронию, ценное проверенное оружие против всех восстающих из прошлого эмоций. Так они подстраиваются под требования общества, для которого главная задача - защитить родителей.


Одна терапевт, которая очень внимательно прочла и поняла мою последнюю книгу, рассказала мне, что почти все её клиенты выказывали сопротивление, если она, отчётливей, чем прежде, пыталась указать им на травмы, причиненные им их родителями. Она спросила меня, является ли достаточным объяснением этой настойчивой привязанности к идеализированным родителям четвёртая библейская заповедь. Я думаю, что четвёртая заповедь может оказывать воздействие только на детей постарше. Причину такой высокой толерантности (иногда абсолютно необъяснимую с точки зрения постороннего) можно найти только, "вернувшись" в очень ранний возраст. Причина эта заключается в том, что даже самый маленький ребёнок уже способен отрицать свою боль ("один шлепок - это небольно"), стыдиться своей боли, винить за боль себя самого или, как я показала выше, эту боль высмеять. И по прошествии времени жертва не должна чувствовать, что она была жертвой. Поэтому клиент не в состоянии с начала терапии обнаружить настоящего виновника. Даже если клиент пытается оживить подавленные эмоции, правде будет тяжело пробиться сквозь рано заученные механизмы, которые так долго служили для усыпления боли, для мнимого освобождения от неё.


Отказаться от этого механизма - значит поплыть против течения, и это приносит не только страх, но поначалу и одиночество, а так же упрёки в нытье. Но именно с этого отказа начинается путь в зрелость.


Клиент, который с самого начала терапии знает и со всей серьёзностью принимает, что он был травмирован своими родителями, встречается в исключительных случаях. Людям, чьи родители сразу принимали всерьёз чувства ребёнка, позже не так трудно  принять всерьёз свою жизнь и свои страдания. У большинства же рано приобретенный механизм защиты остаётся активным, т.е. эти люди упорно обесценивают своё страдание, даже если они сами практикуют в качестве терапевта. Так они сохраняют верность духу Чёрной педагогики и обществу, в котором живут, но не себе самим. Задачей действенной терапии я считаю сокращение дистанции к самому себе.


Но и много терапевтов, надеюсь, что не все, стараются отвлечь клиента от его детства. Как  и почему я подробно рассказываю в этой книге, хотя мне не известно, каков процент таких терапевтов, такой статистики нет.  Взяв за основу моё описание, читатель может сам сориентироваться, сопровождает его терапевт на пути к себе или способствует самоотчуждению. К сожалению, часто происходит последнее.


Один высоко почитаемый в аналитических кругах автор даже утверждает в своей книге, что настоящее Я вообще не может существовать и говорить о нём - ошибочно. Тогда каким образом терапируемый взрослый может вспомнить реалии своего детства? Как он узнает, в каком состоянии беспомощности и бессилия он жил ребёнком? В каком отчаянии он был, когда он подвергался травмам и унижениям, изо дня в день, годами, как ребёнок не имея возможности защититься, увидеть и понять настоящее положение вещей, потому что не было никого, кто бы помог ему в этом.


Так ребёнок пытался помочь себе сам, прячась в ошибочном представлении, в заблуждении, иногда в высмеивании. Если взрослому позже не удастся разрешить это заблуждение терапией, не блокирующей доступ к спрятанным детским чувствам, ему останется только презрительно насмехаться над собственной судьбой.


Когда же человеку удаётся с помощью своих сегодняшних чувств добраться до  своих детских простых, сильных и справедливых эмоций, и принять эти эмоции как вполне понятную реакцию на вольную или невольную жестокость родителей, тогда проходит смех, исчезают насмешка, цинизм и самоирония. Проходят в большинстве случаев и симптомы, которыми человек оплачивал молчание своего Я. Тогда появится настоящее Я, и человек сможет наконец проживать свои настоящие чувства и потребности.


Когда я оглядываюсь на прожитую жизнь, я поражаюсь, с какой последовательностью, выдержкой и упрямством пробивалось моё настоящее Я сквозь внешние и внутренние барьеры, и как это происходит и теперь, без терапевтической помощи, потому что я стала его Знающим Свидетелем.


Конечно, одного отказа от цинизма и иронии недостаточно, чтобы отработать последствия жестокого детства, но это - необходимая предпосылка. Придерживаясь же и далее самоиронии, можно пройти многочисленные психотерапии и при этом не сдвинуться с места, потому что настоящие чувства и с ними эмпатия к ребёнку, которым человек был, остаются по-прежнему закрытыми. Человек (или его медицинская страховка) платит за сопровождение, которое больше помогает убежать от реальности, что конечно же не приведёт ни к каким изменениям.


Зигмунд Фрейд более чем 100 лет тому назад полностью подчинил себя господствующей морали тем, что он однозначно обвинил ребёнка и защитил родителей. Так же действовали и его последователи. В моих последних трёх книгах я указала на то, что психоанализу удалось вскрыть факты издевательства и сексуального насилия над детьми и попытаться интегрировать эти факты в теорию, но к сожалению попытки эти часто делает тщетными четвёртая заповедь. Роль родителей в происхождении детской симпоматики по-прежнему остаётся завуалированной и приукрашенной.


Мне сложно оценить, действительно ли изменяет так называемое расширение горизонта внутренней позиции многих терапевтов, но впечатление, складывающееcя из публикаций, скорее говорит о том, что пересмотр традиционной морали не состоялся. Как в теории, так и на практике защищается поведение родителей.  Потдверждением тому стала и книга Эли Заретски (Eli Zaretsky, "Secrets of the Soul", Knopf 2004) с подбробной историей психоанализа до сегодняшнего дня, где тема четвёртoй заповеди вообще не была тематизирована. Поэтому в "Бунте тела" я немного осветила и тему психоанализа.


Читателям, которым не известны мои другие книги, очень трудно понять разницу между тем, что пишу, и теориями психоанализа. Ведь и аналитики занимаются проблемами детства и сегодня всё больше допускают, что ранние травмы влияют на последующую жизнь, но тема нанесенных родителями травм часто обходится стороной.


Большинство обсуждаемых травм - это смерть родителей, тяжёлые болезни, разводы, природные катастрофы, войны и т.д. Пациент чувствует поддержку, так как аналитику нетрудно поставить себя в тогдашнюю ситуацию пациента, посочувствовать тому ребенку, которым он был, стать для него знающим и сочувствующим свидетелем и помочь победить детские травмы, которые редко бывают cxoжими с собственными детскими травмами терапевта. Совсем иначе выглядит ситуация, когда речь идёт о травмах, которые знакомы почти всем людям, когда приходится признать ненависть родителей, а позже и враждебность взрослого по отношению к детям.


Достойная всяческих похвал книга Мартина Дорнеса (Компетентный младенец, 1993/2004) ясно показывает, насколько трудно согласовать нынешние представления аналитиков с новейшими исследованиями о детях грудного возраста, хотя автор очень старается убедить читателя в обратном. Тому есть много причин, на которые я указываю в моих книгах, и всё же главная причина в блокаде мышления (сравн. "Пробуждение Евы", стр. 109-133), которая вместе с четвёртой заповедью уводит от реально прожитого в детстве.


И Зигмунд Фрейд, но прежде всего Мелание Кляйн, Отто Кернберг с их последователями, а также Хайнц Хартманн со своей далёкой от жизни Я-психологией , приписали младенцу всё то, что продиктовало им познанное на собственном опыте воспитание в стиле Чёрной педагогики, а именно что дети по природе своей злы или "полиморфно перверсны" (В "Изгнанном знании" я цитировала подробно пассажи уважаемого и сегодня аналитика Гловера, излагающего свой взгляд на ребёнка). С реальной жизнью конкретного ребёнка это не имеет ничего общего, а уж тем более с жизнью травмированного и страдающего ребёнка, а таких детей бесспорно остаётся большинство, пока легитимной частью правильного воспитания остаются телесные наказания и другие душевные травмы.


Аналитики, как например Ферренци, Боулби, Кохут и другие, обратились к реальности и остались на задворках психоанализа, потому что их исследования резко противоречили фрейдистской теории влечения. И все равно, насколько мне известно, никто из них не вышел из ИПА (International Psychoanalytical Association). Почему? Потому что все они, как и многие сегодня, возможно надеются, что психоанализ не догматичная, а открытая система, которая в состоянии интегрировать новейшие исследования. Я не исключаю этого в будущем, но считаю безусловной предпосылкой открытия этой системы свободу видеть настоящие душевные травмы, насилие над маленькими детьми и распознавать нивелирующее отношение родителей к детским страданиям. Это будет возможным только тогда, когда в психоаналитическом кабинете будет вестись работа над эмоциями, когда обличающей силы эмоций перестанут бояться, что совершенно не похоже на  примальную терапию (Primal therapy). Тогда человек сможет встать лицом к своим пережитым ранним травмам и с помощью Знающего Свидетеля, расшифровывая послания своего тела, проторит дорогу к своим истокам, к своему настоящему Я. Насколько я знаю, пока такого в психоанализе не произошло.


Критика психоанализа проиллюстрирована на конкретном примере в моей книге "Пробуждение Евы" (2001, стр. 149-156). Я смогла показать, что даже Винникотт, которого я очень ценю как человека, не смог помочь своим анализом коллеге Хэрри Гантрипу, потому что он не смог признать ненависть матери на Хэрри-ребёнка. Этот пример отчётливо показывает границы психоанализа, которые в своё время послужили причиной моего выхода из ИПА, что навсегда поставило меня в позицию изгнанного еретика. Быть отверженной и превратно понятой конечно неприятно, с другой стороны эта ситуация принесла мне как еретику большие преимущества. Она оказалась продуктивной для моих исследований, дала мне много свободы для дальнейшего отслеживания моих вопросов. Для меня открылись все пути и никто не мог мне предписывать, как мне надо или даже должно думать, что мне можно видеть, а что - ни в коем случае. Этот вид свободомыслия я ценю особенно высоко.


Благодаря этой свободе я смогла позволить себе не щадить больше родителей, разрушающих будущее своих детей. Этим я нарушила большое табу, так как не только в рамках психоанализа, но и в обществе в целом этот шаг, как и прежде, табуирован, это значит, что институт "родителей" как и институт семьи ни в коем случае не могут быть выставлены в свете источника насилия и страданий. Страх перед  наблюдаем в большинстве ТВ-передач на тему насилия. (К этому вопросу в последнее время я неоднократно высказывалась в различных стаьях на моей вебстранице).


Статистические данные о насилии над детьми, да и рассказы многих клиентов об их детских переживаниях, привели к тому, что по другую сторону анализа сложились новые терапевтические формы, которые концентрируются на лечении этих травм и предлагаются во многих клиниках. Но несмотря на благие намерения эмпатически сопровождать клиента, и эти виды терапии могут маскировать истинные чувства клиент и настоящий характер его родителей - с помощью упражнений (Imagination, Kognition) или спиритуального сочувствия. Эти так называемые терапевтические интервенции отвлекают аутентичные чувства человека от его реальности как ребёнка. Но чтобы прийти к себе и избавиться от депресии, клиенту необходимы и доступ к своим чувствам, и - вместе с этим - доступ к своему действительно пережитому. Иначе некоторые исчезнувшие  симптомы вернутся уже в форме соматических заболеваний - до тех пор пока реальность тогдашнего ребёнка будет игнорироваться. И телесные терапии могут игнорировать эту реальность, особенно если терапевт сам ещё боится своих родителей и поэтому вынужден как и прежде их идеализировать.


Между тем появилось много статей, в которых матери ( а в ourchildhood-форумах и отцы) честно рассказывают, насколько сильно их детские  травмы препятствовали им любить своего ребёнка. Это может послужить нам уроком для того, чтобы мы перестали идеализировать материнскую любовь. Тогда нам больше не придётся видеть в младенце орущее чудовище, мы начнём понимать одночество и бессилие ребёнка, растущего у родителей, которые не в состоянии дать ему любовь и привязанность, потому что они сами не ведомы им самим. Так мы можем распознать, что младенец своим криком справедливо и логично реагирует на в большинстве случаев бессознательную, но фактически существующую жестокость родителей, которые обществом таковыми не считаются. Такая же объяснимая реакция - отчаяние человека, сознающего свою искалеченную жизнь, которое некоторые травматерапии пытаются умиротворить положительными фантазиями. Но именно такие сильные эмоции позволяют понять, каково было ребёнку у жестоких или игнорирующих родителей.


Родительская жестокость не всегда выражется в битье (хотя 85% сегодняшнего населения в детстве были биты), а прежде всего в недостатке дружелюбного общения и заботы, в игнорировании потребностей ребёнка и его душевной боли, в бессмысленных извращенных наказаниях, в сексуальном насилии, в эксплуатации безусловной любви ребёнка, в эмоциональном шантаже, в разрушении чувства собственного достоинства и в бесчисленных формах властного давления. Список этот бесконечен. И что самое плохое - ребёнок должен принимать всё это за нормальное поведение, потому что он не знает другого. И все равно ребёнок безоговорочно любит своих родителей, несмотря на то, что они с ним делают.


Исследователь поведения Конрад Лоренц с большим сочувствием описал как-то верность одного из его гусей своему сапогу. Этот сапог был первым предметом, который увидел гусёнок, появившись на свет. Такая привязанность инстинктивна. Если бы мы, люди, могли всю жизнь следовать этому инстинкту, то мы остались бы послушными детьми, не узнав преимуществ взрослого существования, к которому относятся  сознательность, свободомыслие, доступ к своим чувствам и способность сравнивать. То, что церковь и правительства заинтересованы в том, чтобы замедлить это развитие, чтобы люди оставались в зависимости от родителей, - это в общем известно. Гораздо менее известно то, что тело платит за это высокую цену. Иначе куда же мы пришли бы, если бы мы увидели всю родительскую жестокость? И что стало бы с родителями, если бы их властное давление больше не действовало?


Поэтому и до сих пор институт родительства имеет абсолютный иммунитет. Если когда-то это изменится (что постулируется в этой книге), то мы сможем почувствовать, что причинило нам жестокое обращение родителей. Тогда мы сможем лучше понять сигналы нашего тела и жить с ним в мире - не как любимые дети, которыми мы никогда не были и не будем, а как открытые, сознательные и возможно любящие взрослые, которые больше не страшатся своей истории, потому что они её знают.


Я бы хотела остановиться ещё на двух недоразумениях, которые я заметила, читая отклики. Они относятся к вопросу дистанции к травмирующим родителям в случаях тяжёлой депрессии и моей  личной истории.


Во-первых я должна ещё раз подчеркнуть, что в этой книге я снова и снова говорю об  интроецированных, редко реальных и никогда злых родителях. Я не даю советов Хензель и Гретель, которые разумеется должны бежать от их злых родителей, я выступаю за принятие всерьёз своих настоящих чувств, которые с детства были подавлены и с тех пор влачат существование в потайных темницах души. Я понимаю, что рецензенты без какого-либо психологического образования не подозревают об этом и совершенно наивно считают, что я натравливаю читателей на их "злых родителей". И всё же я надеюсь, что знакомый с миром души читатель, не пропустит слово "интроецированных".


И конечно я буду рада, если сведения о моём детстве получит внимательный и не склонный к поверхностным обобщениям читатель. С тех пор, как моей темой стало жестокое обращение с детьми, критики упрекают меня, что я везде его вижу, потому что сама стала его жертвой. Сначала я реагировала на это с удивлением, потому что раньше я и сама не много знала о своей истории. Сегодня я как раз могу представить, что мои вытесненные страдания подтолкнули меня к работе над этой темой. Но когда я стала исследоватъ эту область, мне стало ясно, что речь идёт не только о моей судьбе, но и о судьбе очень многих людей. По сути, они стали моими проводниками, благодаря их историям я начала демонтировать свой защитный механизм, прислушиваться к себе, понимать причины упорного универсального отрицания детских травм и делать выводы, которые помогли мне познать себя. За это я им очень благодарна.

 

 

Январь 2005

alice miller

Предисловие к "Драме одаренного ребенка", издание 1995 года, часть 4

*Деление на части - мое, в оригинале его нет (поскольку текст очень большой, я решила для удобства разделить его и поставить метки*

 

Introduction to the Revised Edition [1995]

 

ALICE   MILLER

 

The Drama of Being a Child


Предисловие к "Драме одаренного ребенка", издание 1995 года, исправленное и дополненное


Часть 4. НЛП, АА и 12 шагов: традиционная мораль как преграда к осознанию правды; о различных "новых" методиках терапии.


В последнее время в США основаны некоторые движения, которые не связаны такими ограничениями, и имеющими другой подход к данной проблеме. Но из-за их моралистической и религиозной наклонности, которые игнорируют естественные законы развития психики, они вряд ли могут принести реальную пользу. Так называемое движение восстановления, например, основано на методах, заимствованных у трансактного анализа и  нейролинвистического программирования. НЛП является попыткой перепрограммировать заученные образцы поведения  посредством манипулятивных упражнений, при этом игнорируя эмоциональную составляющую, которые эти образцы поведения несут в себе. Движения восстановления также замешаны на духовных и религиозных понятиях, таких как прощение и Высшая Сила, которые, необходимы здесь потому, что, в конечном счете, предлагаемые методы не работают и не могут работать. Но то, сможет ли помочь человеку Высшая Сила, зависит  иногда от его веры, так что по сути нам предлагают старое вино в новых бутылках. Следовательно, данное движение не приводит к независимости и личной свободе, а скорее к зависимости от группы и конформизму, о чем свидетельствует похожесть таких случаев, описанная в литературе по восстановлению. Я думаю, что религиозные идеи становятся необходимыми, когда реальные методы для самоусовершенствования недостаточно эффективны, или малоизвестны, или внушают страх своей эффективностью, радикальностью и революционностью.

Читатели часто высказывают свои сомнения и вопросы относительно  различных «новых» видов терапии. Исследуя эти «новые» методы, я пришла к заключению, что многие из них по существу являются обработкой старых интеллектуальных теорий. Все, что они могут предложить – это техники умственных или физических манипуляций чьими-то чувствами или фактами чьей-либо жизни. Многие из концепций выстроены так, чтобы не выходить за рамки традиционной морали, которая любыми способами защищает родителей. Эта тенденция ясно прослеживается в 12-шаговой программе Анонимных Алкоголиков, которая стала образцом для многих других программ. Во всех этих «терапиях» уход от конкретных фактов чьей-либо личной истории жизни, несмотря на уверения в обратном, является неотъемлемой частью программы. Уход от фактов маскируется и мистифицируется при помощи налета «духовности».

 

Таким образом, представители движения восстановления не могут предложить реальной помощи в вопросах, касающихся подавленных детских чувств и воспоминаний.  Они избегают их проявлений с помощью использования абстрактностей, например, используя термин «дисфункциональная семья» для того, чтобы избежать разговора о насилии со стороны родителей. Поэтому они до сих пор боятся своих родителей, сами того не зная, и не зная, почему. Если они убеждены, что, будучи беззащитными детьми, никогда не испытывали смертельного страха, то откуда они вообще могут знать о его существовании? Отрицание и замалчивание фактов мы можем увидеть в их приверженности к традиционной морали, которая своими оганичениями убивает эффективность любой терапии. Обвинение родителей ребенком, то есть жертвой, не может быть произведено, если жертва ничего не знает о своих страданиях и не чуствует их. Настолько же важным является осуждений родителей взрослым «Я» за жестокое обращение в детстве. Только тогда мы можем быть уверены, что жертва не станет когда-нибудь насильником со своими собственными детьми, возвращаясь в замкнутый  круг насилия. 

 

Известный музыкант, например, может убеждать нас в своем интервью, что он простил своего отца за его жестокость в воспитании, поскольку несмотря на это, или даже благодаря ему, он стал известным. Журналист при этом умиляется замечательными душевными качествами музыканта. Его поклонники также восхищены, и его пластинки раскупаются еще лучше. Но весь это успех, даже в комбинации с религией, не поможет ему преодолеть его детские страхи. Иначе он не стал бы в своих шоу неосознанно воспроизводить травмы своего детства; его жестикуляция и позы на сцене, казалось бы, воспроизводят ситуацию, где ребенок испуган сексуальными домогательствами и насилием. Кажется, что музыкант безуспешно пытается разрядить свой страх, используя музыку и язык тела, чтобы показать то, что было, возможно, действиями домогающегося его отца. Но пока он упорно отрицает это и не хочет понимать правду, эти попытки могут продолжаться бесконечно. Или он может найти ребенка, с которым может сделать все то же самое, что делали с ним, возможно, не в такой жестокой форме, и будет называть такое поведение «любовью», как это делал его отец. Покуда он верит, что отец не причинил ему зла, он как будто все время подвергается опасности повторения той же ситуации.


Методы лечения, направленные на работу над чувствами, стали сейчас модными, в отличие от более интеллектуально ориентированных школ Фрейда, Юнга и Адлера. Однако,насколько я могу видеть, эта "работа" имеет первичной целью не опыт и признание действительности, а краткосрочную эмоциональную разгрузку. Выпустить сильные чувства, это, конечно, облегчение для пациента. Но пока это не сопровождается признанием истинной ситуации, которая делает сильные чувства понятными и обоснованными, и пока правда игнорируется, что происходит во многих программах, проповедующих прощение, пациенты будут возвращаться к своим прежнему саморазрушаюшему поведению.

 То же самое относится к так называемой работе с телом. Искусственное пробуждение памяти тела о травмирующих ситуациях посредством специальных методов дыхания или массажа не может стать решением для преодоления последствий детских травм, это может принести лишь краткосрочное облегчение. Переживание старых травм исключительно на физическом уровне бесполезно, и часто опасно, если они не интегрированы в жизненную историю пациента. Только тогда физические ощущения могут стать понятыми и найти разрешение. Если мы не будем работать на всех трех уровнях - тело, чувство, разум - то симптомы наших болезней будут возвращаться к нам, поскольку тело идет склонно к повторении истории, зафиксированной в его клетках, пока язык его болезней не будет нами наконец услышан и понят.

 

Терапия приносит устойчивые результаты только когда правда о прошлом доступна для нас и осознана нами навсегда. Только если мы остаемся всегда открытыми для наших постоянно проявляющихся чувств – сегодня, завтра, послезавтра, и у нас есть инструменты для того, чтобы понять их, мы можем достичь здоровья, ясности и независимости. Мы можем получить это и сохранить. Только так мы сможем чувствовать твердую почву под ногами, и не впадать в зависимость от наркотиков, гуру, различных групп или теорий, которые учат нас, как изменить свое прошлое.

 

 

alice miller

Предисловие к "Драме одаренного ребенка", издание 1995 года, часть 3.

*Деление на части - мое, в оригинале его нет (поскольку текст очень большой, я решила для удобства разделить его и поставить метки*

 

Introduction to the Revised Edition [1995]

 

ALICE   MILLER

 

The Drama of Being a Child


Предисловие к "Драме одаренного ребенка", издание 1995 года, исправленное и дополненное


Часть 3. Жестокость; детские травмы как причина психических заболеваний; отрицание психиатрами наличия связи между жестоким обращением в детстве и психическими заболеваниями

Для тех, кто читает мою работу впервые, я хотела бы кратко обратиться к нескольким теоретическим и практическим проблемам.

 

Согласно историкам, люди сосуществовали мирно в течение пяти миллионов лет. Если бы это было не так, человечество не могла бы продержаться такой долгий срок. Войны, как известно, начались только десять тысяч лет тому назад, с переходом в Неолитический период, от сбора и охоты к сельскому хозяйству.

 

Так как в природе не существует никаких аналогов военных действий, и, до относительно недавнего  времени, в нашей истории не было войн, мы генетически не запрограммированы для того, чтобы противостоять жестокому обращению будучи детьми. Животные убивают своих детенышей, если они не хотят заботиться о них, но они не издеваются над ними на протяжении многих лет. В течение миллионов лет в ходе эволюции  мы были запрограммированы, чтобы относиться с нежностью и любовью к новорожденным детям, защищать их; природа задумала так, что дети приспособлены только к положительному отношению. У нас отсутствуют есественные механизмы для того, чтобы справляться с жестоким обращением, и при этом мы не можем вычеркнуть его из памяти нашего тела, так как информация о том, что происходит в неашей жизни, сохраняется в наших клетках. Природа дала нам только способность подавлять или вытеснять чувство боли, когда плохое обращение становится уже невыносимым. Наш организм защищает себя против угрозы смерти с помощью подавления и отрицания. Мы забываем избиения и презрение, или мы утверждаем, что они принесли нам некоторую пользу - и продолжаем обращаться точно таким же образом с нашими детьми. Защитный механизм, используемый ребенком таким образом, становится роковым для взрослых, поскольку подавление ведет - из чистого невежества - к разрушительному отношению к  нашим собственным детям и близким людям и к принятию насилия как нормы жизни. Это - опасное невнимание к правде о травмах детства, сохраненной в клетках нашего тела, которая делает наше поведение деструктивным, даже если мы на самом  не хотим поступать таким образом.

 

 В начале 1980-ых я получила очень много писем от медсестер, работающих в психиатрических клиниках, в которых говорилось о том, что чтение моих книг помогло им в работе с их пациентами, но они должны скрывать этот факт от своих начальства, т.к. это угрожает им потерей работы. Жестокое обращение с детьми было тогда все еще запретной темой в психиатрии, хотя было известно, что многие пациенты имеют ужасающие истории детства. Но никто не хотел об этом слышать – и психиатры меньше всего.

 

В последние годы вышло множество книг на тему  жестокого обращения с детьми, и были разработаны многочисленные концепции лечения последствий детских травм. Наконец, даже психиатрическое сообщество должно было признать, что жестокое обращение с детьми и его последствия действительно существуют. Тем не менее, как это не печально, старые ограничения  все еще в силе, система все так же противостоит осознанию правды, все так же практически невозможно пробить прочную броню нежелания понимать правду.  Защитная реакция против осознания правды очень сильна, статистика и классификации составляются так, чтобы отрицать факт, что все пациенты страдают от результатов психических травм,  разрушивших в детстве их психическую целостность.

 

В Соединенных Штатах, например, 1970-ых стало известно, что многие выжившие в  Холокосте, а позднее и вьетнамские ветераны, продолжают страдать от последствий психических травм, которые они подавили много лет назад. Это явление было названо Посттравматическим синдромом. Когда факты о жестоком обращении с детьми стали лучше известны в восьмидесятых, была установлена связь между этими людьми и пациентами, пережившими в детстве жестокое обращение; тогда, в начале девяностых, все эти люди, как считали, страдали от Комплексного Посттравматического Расстройства (Complex Post-Traumatic Stress Disorder).  Эта ошибка была сделана вследствие  того,  что, во-первых, людей, которые обращались за помощью к терапевтам с проблемой пережитого в детстве насилия, было достаточно мало, и, во-вторых, что их симптомы были, по существу, такими же, как и  у тех людей, которые были травмированы уже будучи взрослыми. Такая постановка вопроса можно назвать ошибочной по двум причинам: во-первых, игнорируется тот факт, что жестокое обращение в детстве - первичная причина всех видов психических заболеваний, и, во-вторых, подразумевается, что ко всем пострадавшим от травмы можно применять одинаковые терапевтические методы, независимо от возраста, в котором была получена травма.

 Даже когда количество пациентов, сообщавших о том, что с ними в детстве жестоко обращались, значительно возросло, к удивлению психиатров, которые до недавнего времени отрицали такую возможность,  это не способствовало тому, чтобы психиатры пересмотрели свои взгляды и начали  разрабатывать новую и более эффективную систему терапии. Такие пациенты отправлялись на групповую терапию для страдающих от Посттравматического Синдрома, где все подвергались одинаковому лечению, поскольку считалось, что поддержки группы и возможности говорить о своей травме окажется достаточно для того, чтобы освободиться от нее. На самом деле только очень небольшое количество людей способно вспомнить травмы, нанесенные им  в детстве,  и вышеупомянутые терапевтические методы не могут им помочь, они подходят только людям с достаточно стабильной психикой, перенесших отдельно взятую травму уже будучи взрослыми. Такие группы оказались неэффективными, потому что стороной обходится вопрос об ущербе, нанесенном целой системе роста ребенка, особенно его способности чувствовать и помнить. Такие  повреждения  не подвергаются исследованиям, и психиатры и остальные специалисты, занимающиеся психическим здоровьем, относят всех людей, переживших травму, к одной категории, и соответственно назначают лечение.

 


alice miller

Предисловие к "Драме одаренного ребенка", издание 1995 года, Часть 2

*Деление на части - мое, в оригинале его нет (поскольку текст очень большой, я решила для удобства разделить его и поставить метки*

 

Introduction to the Revised Edition [1995]

 

ALICE   MILLER

 

The Drama of Being a Child


Предисловие к "Драме одаренного ребенка", издание 1995 года, исправленное и дополненное


Часть 2. Психоанализ как отрицание детских травм; терапия и правда о нашем детстве; почему Алис Миллер покончила с психоанализом и вышла из  Психоаналитического Сообщества.

 
Первая версия «Драмы» несла в себе надежду, что однажды мы сможем освободить подавленные чувства и воспоминания с помощью психоанализа. Эта надежда на поверку оказалась иллюзией. Напротив, психоанализ был создан Фрейдом для отрицания детских травм, и он до сих пор с успехом служит той же цели.

Фрейд имел дело со своим собственным страхом перед травмами его детства, занимаясь бесконечными спекуляциями, не поддающимися проверке, и отрицая возможность достоверного подхода  к реалиям детства. Таким образом, он задержал продвижение нашего познания самих себя и эффективной терапевтической работы на целых сто лет. Из своего отрицания правды он создал догму. На раскрытие проблемы жестокого обращения с детьми он наложил строгое табу. В психоаналитических кругах каждый был обязан признать кредо, что  психические болезни берут свое начало в  "инстинктивных конфликтах." Все, включая самых известных аналитиков, таких как Шпиц, Балинт, Винникотт, Кохут, и другие (но не Джон Боулби) приняли это табу. В результате они не смогли применить  свои открытия относительно жестокого обращения с детьми, которые они делали в ходе своей работы. И поскольку у них не было достаточно храбрости, чтобы выйти за рамки психоанализа, они принесли правду в жертву своему статусу в Психоаналитической Ассоциации. Сандор Ференци, который настаивал на достоверности его собственного опыта с пациентами, был подвергнут остракизму и назван психотиком.

 

Подобные "решения" личных дилемм за счет пациентов и студентов могут быть найдены среди других упорствующих, таких как Вильгельм Райх, который развил подобные идеи своей доктриной. В моих книгах есть обсуждения данной темы (см. Миллер 1984,1990b, 1991).

 

 Подавление травм, полученных в детстве, является первопричиной психических нарушений  и преступности. Цена подавления и отрицания этих травм в детстве, необходимых для выживания ребенка, выливается в болезненные симптомы у взрослых. Трудное детство, даже самое жестокое, не означает, что человек должен обязательно стать преступником. На примере Гитлера, Сталина и других я могу доказать, что это было не столько жестокое детство, но скорее результат отрицания факта страданий и насилия. Теперь мы знаем, что эта проблема может быть решена, и мы знаем, как можно это сделать – через освобождение чувств, которые были заблокированы в детстве. Во время этого процесса неосознанные и подавляемые воспоминания о событиях, которые часто приводят человека к деструктивному поведению, могут быть преобразованы в сознательное осмысление воспоминаний, они  становятся доступными для нас и в будущем позволяют нам удовлетворять наши реальные потребности мирным способом. Больше не нужно будет слепо «отыгрывать» полученные в детстве травмы.

 

 Люди, прошедшие такую терапию, не только помогают себе, но и являются истинными пионерами, помогая другим учиться от них и исследовать игнорируемое обществом, часто не осознаваемое, знание о физическом и психическом насилии, пережитом в детстве, что наше "коллективное бессознательное" держало в секрете на протяжение тысяч лет. Взрослые люди больше не должны будут избегать того, что случилось с ними давным-давно, потому что они больше не должны отрицать факт: то, во что так трудно поверить,  действительно имело место.

 Настоящая правда о детстве, которую мы запретили себе осознавать, сохраняется в нашем теле, которое пытается рассказать ее и быть услышанным  посредством различных симптомов. Фактически, это нужно нам для нашего же выздоровления, поскольку отрицание правды является разрушительным. Утверждение о том, что необходимо прощать,  и другие моральные принципы  не доходят до клеток нашего организма.  На самом деле, клетками можно манипулировать и обмануть их память, принимая  наркотики, но это помогает только в течение определенного периода времени. Долгое использование наркотиков может все же помочь справиться с правдой. Как только правда начинает постепенно открываться, благодаря сознательному опыту некогда подавляемых чувств, язык симптомов перестает быть нужным. И тогда зачастую они часто просто исчезают.

 

Я описала путь  пришла к своим открытиям в книгах «Картины Детства» (1986), «Нетронутый Ключ» (1990), «Запретное Знание» (1990), и «Разбивая стену молчания» (1991). В 1988 я официально покончила с психоанализом, покинув Швейцарское  и Международное Психоаналитические Сообщества. Мои первые три книги, первоначально опубликованные в Германии в 1979 и 1981гг., отмечают начало этого развития; в них я начала систематическое исследование детства, включая мое собственное. Благодаря моей работе над этими книгами, и моими занятиями спонтанной живописью, а  позже и исследованию моего собственного детства, я смогла увидеть то, что, несмотря на мое критическое отношение к господствующей теории, оставалось скрытым от меня в течение двадцати лет моей аналитической практики. Было нелегко найти выход из лабиринта психоанализа. Мне потребовались пятнадцать лет, чтобы достигнуть этого освободительного процесса: с 1973, когда спонтанная живопись подарила мне неопределенное ощущение правды, до 1988, когда я наконец была в состоянии ясно сформулировать это полностью.